(Звучит музыкальная разбивка.)

ВЕДУЩИЙ: Страница четвертая.

Трилогия Евгения Малышева называется “Лапушка”. Многие ее страницы (а их уже написано более восьмисот!) согреты искренним чувством любви, посвящены женщинам.

Вот только одна из трогательных историй. Она о девушке, которая через всю войну пронесла косу. Об этом случае, произошедшем в жизни, Евгений Николаевич рассказал на очередном занятии литературно-юнкоровского клуба. Помнится, Женя Вагина с восхищением воскликнула: “Да такой косе памятник поставить нужно!”

“Девичья коса” - фрагмент из главы под таким названием читают студентка историко-филологического факультета Нижегородского государственного университета Евгения Вагина и одиннадцатиклассница 15-й автозаводской школы Ада Тулегенова.

ДЕВОЧКИ: Лето трагического сорок первого. Что скрывать, для застенчивой и скромной ученицы двухгодичной школы медсестер с первого дня войны вся жизнь стала состоять из напряженного ожидания страшной повестки из райвоенкомата. Хорошо известно, что независимо от возраста и пола все, кто мало-мальски имели отношение к практическому здравоохранению, получили кое-какое образование по медицине, научились отличать бинт от салфетки, карболку от хлорки, пинцет от скальпеля, автоматически становились военнообязанными, и им первым грозило оказаться на передовой. Слабые надежды на то, что тебя забыли, не оправдались. Среди глубокой ночи, когда ходики показывали на два часа, в дверь грубо постучали: “Коровиной повестка!”

Внутри будто что оборвалось и обожгло пламенем. С дрожью в руках развертывала Вера клочок бумаги. Сухой текст, безжалостный канцелярский, предписывал: “Вам необходимо явиться…” Расписываясь за получение повестки, она трясущимися пальцами сломала карандаш. Посыльный ворчит, косится сердито: “Руки-крюки”.

На душу залегла непривычно тяжелая, серая тоска.

Ночь 13 августа. Среда. Дни памяти святого Великомученика Целителя Пантелеймона. Это он, Врач, вместе с Георгием Победоносцем страдал за христианство. Его святой дух стал покровителем Веры и ее хранителем в кровавые дни и ночи, счет которым для нее начался на целых пять лет. Время суток потеряло свой изначальный смысл. Что день, что ночь – все стало тьмой.

Утро не предвещало ничего хорошего, и лишь боязнь опоздать в райвоенкомат на короткие мгновенья отвлекала от жутких мыслей: “Последняя ночь в родном доме. Что ожидает там, вдали от него?”

Вот и пора уходить. Рыдания близких, слезы соседей, напутствия, советы, пожелания, а на душе одно: “Мамочка! Как я боюсь!..” И слезы непрошено катятся по щекам к уголкам перекошенных от горести губ. Теребя кончик тяжелой косы, семеня и оглядываясь, Вера шагала к мраку неизвестности в окружении родных сестер. Ее чувства можно легко понять. Разве для нее в ее семнадцать лет удел – война? Шагнуть на войну равносильно шагнуть в пропасть. Под откос идут надежды, тупая тоска гложет сердце. “Мамочка, я боюсь!..”

Когда ты в окружении подобных себе, все – трын-трава. Девушки, как Вера, юные, непосредственные толпились в сквере проспекта Молотова. Все с одинаковыми повестками “явиться”. Шутки, смех, звонкий девичий говорок. Отлегло от сердца. Скупое августовское солнце купалось в лужах, обогревало плечи. Затаенная надежда на просветление потеснила печаль. В груди затухало рыдание, просыхали на щеках слезы.

- Все будет хорошо, красавицы! – оторвала от губ беломорину и грубоватым контральто успокоила девушек плотная, пожилая женщина в гимнастерке с ромбами в петлицах. “Становитесь в строй!”

Неуставную команду призывницы неумело выполнили.

Медицинское освидетельствование длилось недолго. Короткий переход строем в соцгородскую баню-санпропускник. Там девушки по очереди скрывались за дверью. Подошла очередь Веры. Она присела на стул, как ей было велено, и глянула в зеркало в темно-коричневой оправе. С зеркала прямо на Веру смотрело спокойное, круглое лицо. Его украшали в обрамлении длинных ресниц большие карие глаза под дугами темных, узких бровей. Аккуратный, чистый носик зашевелился у ноздрей, губы разошлись в улыбке, обнажив ослепительный строй зубов.

Вера, не спеша, рассматривала гладкий зачес густых прядей смоляных волос, как они пушисто прикрывали виски, повисая на крохотных, прижатых ушах, и там за затылком сплетались в косу. Она не могла видеть, как тяжелая плеть неподвижно касалась прямой спины и края стула. Мочки ушей нежно прижимались к хрупкой шее, держащей очаровательную головку высоко над скругленными, гладкими плечами. На ямочках щек вспыхнул румянец. “Неужели это я?” Она не ожидала увидеть себя во всем блеске своей девичьей красоты после всего пережитого за последние дни и беспокойные ночи.

Вера привычно и непринужденно перекинула атлас косы на грудь и, не сводя лукавого взгляда с зеркала, склонила набок голову. В отражении за ее спиной стоял седовласый парикмахер, хлестко лязгая ножницами.

- И шож это вы думаете? – на одесском наречии спросил цирюльник.

Вера ахнула, взмахнула руками и зажала ладонями голову.

- Шо це за инструмент такий. Нигде такого не бачив, - посетовал “одессит” и добавил: - Минутку, мадам.

Оставшись наедине с зеркалом, Вера с ужасом представила себе, как ее коса безжизненно упадет на пол из мраморной крошки, что такого она уже не переживет, что ее дорога теперь в Ляхово, что погибнет она раньше фронта. Как же не понимают эти люди, что ее коса – это часть тела и души, что вместе с косой отстригают они самое высокое достоинство девушки, подавляют ее, оскорбляют и унижают. Однако, слышав со всех сторон лязг сверкающей стали, в глубине души согласилась с произволом.

Дядечки-парикмахера долго не было, и появился он, когда, пыхтя табачным дымом, шумно вошла та самая в гимнастерке с ромбами в петлицах. Она увидела Веру, на мгновенье остолбенела и, оправившись от минутной сентиментальности, грубо спросила: “Фамилия, звать?” Толком не получив ответа, резко скомандовала Вере: “Марш в баню!”. Затем повернулась к парикмахерам и, грозя им цигаркой, зажатой между двумя пальцами, прогудела: “У-у, саботажники…”