Шоссе на железнодорожном переезде возле станции Счастливая перегородил шлагбаум. От него растянулась длинная вереница автомобилей разного калибра и предназначения. Они рычали моторами, испражняясь удушливыми выхлопными газами, и нервно дергались в нетерпении с еще большим ревом и грохотом понестись, сломя голову, по оживленной улице с вытоптанными газонами. В многоголосом хоре работающих двигателей утонули все другие характерные для городских улиц шумы. Не слышно говора людей, чириканья воробьев, клохтанья голубей и сиплого шелеста листьев закопченных деревьев. Лишь резкий скрежещущий треск отрываемых от основания давно пригвозженных досок врывался в механизированную симфонию и вонзался в стелящиеся тяжелые басы, коверкая устоявшуюся монотонную гармонию. Привычное к напряженному гулу ухо воспринимало неприятный скрип выдираемых из дерева ржавых гвоздей с острым беспокойством и болью, всколыхивая тревожные чувства. По сердцу будто скребло.

Елена Васильевна, одинокая пассажирка автомашины ГАЗ-24 “такси”, одной из многих замызганных тех, что ошалело курсируют на улицах индустриального города Горького, повернулась на душераздирающий скрип и сквозь боковое стекло увидела щитовой дом. Это был последний в длинном списке сноса ветхих строений эпохи созидания социализма жилой дом, стираемый с лица Автозаводского района, как многие другие, подобные ему.

В оконные проемы, из которых уже выломали рамы, высовывались запыленные коричневые доски и под одобрительное “давай-давай” они кренились передним концом вниз и хлопались наземь. Клубы пыли вздымались над хаотичным штабелем. Доски, как живые, от падения кряхтели и стонали, подергивались и трепыхались, будто от боли.

Затрепетало болью и ослабшее сердце женщины при виде жалкого зрелища. Дом с развалившейся крышей смотрел на нее, как человек с пробитым черепом и изуродованным лицом, лишенный глаз. На месте, где были окна, зияли глубокие черные дыры. Покосившиеся стены – лицо в глубоких шрамах. Штукатурка местами вовсе осыпалась, обнажив скелет из горбыля и дранки. Больно смотреть на левый угол второго этажа: там тоже пустая черная глазница.

Когда-то ровно полвека назад точно в таком же щитковом доме на втором этаже слева в угловой каморке поселилась Елена Васильевна и долго там проживала, лишенная комфорта, но переполненная верой, надеждой и любовью. И вот у нее на глазах безжалостная рука времени рушит отжившие свой короткий век развалюхи. Грустно и невозможно без слез прощаться навсегда с прошлым. Оно не вернется. А как хотелось бы возвратить все до последней минуты из того милого отрезочка молодости! Не надо хором, пятикомнатной сталинки, ковров, спальнодромов, хельг, панасоников, кафельных стен, массажных ванн, газо-электрофицированной кухни. “Жизнь, верни двенадцатиметровку, керогаз и молодость!”

Евгений Малышев
Нижний Новгород 1999.