Она, не умолкая, лепетала на украинском о чем-то. Геннадий не пытался понять, о чем речь. Ему нравился просто нежный говорок женщины, чей высокий голос никак не увязывался с комплекцией. По его представлению плотная, высокая женщина должна изъясняться уверенным контральто, а не как соловей, поющий над ним.

По словам, разливающимся вокруг него приятным романсом, Геннадий догадался, что Диканька, собака хозяйки хутора, отыскала его у перелеска и “сволочь” с воем и гиканьем повела ее к нему, лежащему без сознания на опушке.

- Вот и здоровеньки булы! Пиду исты дам Диканьке. Гарна сука, дуже гарна, моя кохана.

Вернулась Оксана минут через пятнадцать и сообщила, что одежду и пустые сумки она спалила, чтобы “москальского и духу не было в ее доме”.

- Я же такую опасность на вас навлекаю, - виновато пожалел Геннадий.

- Шо це за мови таки? Цыц, говорю. Ты не москаль, ты чоловик мий. Понятно? Вернулся. Будь ласкив. Говорю, чоловик, по-кацапски – муж, а я твоя жинка Оксана и усе.

- Но вас же все знают, а меня кто…

- Слухай…

Оксана рассказала Геннадию о том, что ее муж Павел Войховецкий оказался в немилости у советской власти, и его сослали в Сибирь вместе с другими непокорными кулаками. На одном из перегонов железной дороги Харьков – Пенза он спрыгнул с поезда с товарищем своим и был застрелен конвоиром. Товарищ благополучно вернулся домой и поведал ей, где захоронен Павло. Она долго оплакивала смерть мужа, но теперь все забывается, а когда пришли немцы, стало не до слез вообще. Теперь нужно думать, как выжить при них. Боится она одна на хуторе, не знает, куда деваться, и вот сама судьба послала раненого москаля, которому тоже должно быть страшно в окружении у врага. Еще не знает она, кто этот раненый, что у него на уме, почему ранен, от кого он убегал. Но сердце не обманывает, хорошего человека подкинула судьба:

- Чую я, як глянула, це ж самостийный чоловик! Як зовут-то, щастье мое?

- Геннадий я, Геннадий Ильич Соловьев. Из Горького. Слыхали о таком городе?

- А як же – полуторка!

- Во, во – автогигант.

Понравилась Геннадию хозяйка: человечна, заботлива. У нее москали мужа, которого она любила, убили, как бездомную собаку, а она с таким добром к нему, одному из тех, кто посылал за мужем смертоносную пулю.

Геннадий спорить не осмелился. Неразумно с перевязанной ногой в дебаты вступать с приютившей его женщиной, по существу спасающей его от верной гибели.

Он принялся осторожно разбинтовывать ногу, чтобы осмотреть рану. Потревоженное ранение напомнило о себе острой болью. Почерневший от крови бинт высох. Рана так же достаточно хорошо подсохла и чернела от йода. “Все нормально!”

- А ну-ка побачу. Ой! Який же ты, Павло Миколаич, симулянт! Кошка царапнула, а ты и окачурился. Усе – баня. Слухать ничого не хочу. Баня! Он зарос, як борона!

Оксана не мешкала. На столе красовался ужин. Геннадий, кажется, за всю жизнь такого богатства яств не видел. От солений, окороков, сала, колбас, сыров, варений и свежих овощей разных сортов стол, как говорится, ломился.

- Праздник в моей хате сегодня, - как бы извиняясь, сказала Оксана. – Сидайте, Павлуша. Сюды, сюды, мосьпанье.

Оксана торжествовала. К ее радости приятный молодой человек, вторгшийся на вдовью территорию, – дипломированный врач: “Пан врач – звучит!” А ее, вот закончится война, все хуторяне до самого Львова будут величать пани лекарша. Вот уж Марыся учительша мочки на ушах кусать будет. Пани лекарша – это тебе не шухры-мухры!

Никуда и ни за что не отпустит она пришлого пана-красавца: “Каков же из него выйдет франт во фраке”.

Хмель и откровенное, дружеское отношение хозяйки дома вселило в раненого чувство близкого родственника. Он представил Оксану своей сестрой, родной тетей. Неважно, кем она приходится ему. Главное она – родная, и хата эта ему – своя, будто всю жизнь здесь проживают его близкие родственники. И Оксана обыкновенная, совсем юная, а не дородная женщина, как ему показалось, когда впервые увидел ее. Никак собственное ничтожное состояние искажало восприятие.

- А я ще гопцевать умею.

Она пустилась в танец по широкому кругу, припадая то на одну, то на другую ногу, семеня и притоптывая, разводя руки и опуская их на талию, боченясь, искря глазами и восхищая единственного зачарованного зрителя. А он онемел от восторга: пленительной красоты зрелище! Оксане, чтобы передать весь колорит чарующего национального танца, не хватало лишь богато вышитого одеяния и разноцветных лент, вплетенных в венок, венчающий милую головку. Красочное убранство плясуньи он вообразил и был даже доволен, что на Оксане лишь легкое домашнее одеяние. В нем она, когда порхала по свободному пространству столовой, была изумительной. От движений материя поднималась, волнующе обнажая обворожительные колени, и опять прятала их под себя. “Еще, еще!” – трепетал Геннадий.

По глазам зрителя понимала танцовщица, что от нее требуется, и она повторяла зажигательный пирует, при котором материя поднималась все выше и выше. И вот уже вращение достигало такой стремительности, что из юбки образовался крутящийся диск, обнажив пленительные бедра. “Век бы любоваться этими прелестями!”

А юбка падала, завивалась вокруг ног и снова поднималась от вращения в противоположную сторону. И опять Геннадий, забывший о ранении, о том, где он и кто он, не сводил глаз с обнаженной женской красоты. Оксана охотно предоставляла полную свободу ветреной юбке, и лишь придерживала вращающийся диск на уровне талии, чтобы не дать ему подняться выше головы от ураганного вихря, кружащегося вместе с ней по комнате и раздувающего жар чувств желанного гостя, радуя его и сводя с ума.

- Нет слов, я в восторге!..

Кругом война, страх, смерти, убийства безвинных, мародерство, насилие, грабежи, а тут веселье, жизнь сытая, пьяная, разудалая, полнокровная, безудержная в стремлении к получению наград.

- На радостях я разошлась. Праздник у мене сегодня! И ты, Павло, не журися, тоди буде жизнь гарна, як и должно быть. Поправляйся, мий хороший, дуже хочу с тобой гопцевать.

Всплеск художественного порыва, эта песня, зажигательный танец, вот эти слова “хочу гопцевать”, настроение откровенно веселое, непринужденное застолье смыли чувства неловкости и безвыходной зависимости. Его покинуло это ощущение, и он почувствовал себя полноправным, ну гостем что ли, родным ли человеком, не лишним, а нужным здесь, в этом гостеприимном доме. Геннадий был доволен, что Оксана одна живет на одиноком хуторе.

- А кажи мне, Павло, ще за дивчина така в твоем кошельке?

- Це моя невеста Лена, - хвастливо ответил он.

- О-о, Павло, гарна твоя невеста, ох, як гарна. Любишь?

- Оксана, не то слово. С ума схожу, извелся…

- Понимаю тебя, понимаю. От, проклятая война! Шоб ей… - уронила голову Оксана и, минуту спустя, взорвалась: - Да ну к лешему горевать и журиться! Буде. Шо мы, ай не чоловики? Хиба нам яким молодэньким помирать…

Утром болела голова. Даже после контузии не было такой болезненной ломки висков. Тогда, после прихода в сознание, просто гудело, а сейчас от вчерашнего, обильного похмелья разламывались, казалось, на части и виски, и лоб. Все свершившееся ночью Геннадий хорошо помнил. Оказалось, помнил к своему глубокому несчастью. Этим он ранен больнее пули: изменил Лене!

- Оксана, дорогая, - уныло лепетал Геннадий, - что мы с тобой натворили.

Евгений Малышев
Нижний Новгород 1999.