К осени 1941 года фронт вплотную приблизился к столице Родины. Нависла угроза бомбовых ударов по Горькому. Для защитников неба приступили сооружать летное поле.

Вся тяжесть строительства аэродрома легла на слабые плечи женщин. На равнину, дремлющую за дубовой рощицей, золотящейся возле молочной фермы автозавода, согнали добрый десяток тысяч жен ушедших на войну мужчин, многие из которых к тому времени оказались в числе убитых или пропавших без вести.

Женщины корчевали пеньки и скудную растительность от зари до зари, без выходных с одним коротким перерывом на обед. Они таскали на носилках землю, засыпали ямы, подрезали кочки, сеяли траву, боронили граблями, трамбовали грунт деревянными колотушками, ядовито называемыми бабами, и плакали, плакали, плакали от изнурения, от расставания с мужьями, от потерь и грубости пошловатых надсмотрщиков противоположного пола из руководящих органов. Веление времени женщины понимали и без понукания командиров и работали, что называется, не покладая рук.

Разгорячившись от физических усилий и от солнечных лучей, еще по-летнему теплых, красавицы обнажались до бюстгальтера. На фоне прижатых к горизонту серых облаков мелькала в чарующем эротическом танце волнующая гамма обаятельных женских фигур от сильных плечистых до трогательно нежных, по-детски худеньких. Этот трудовой “балет” молодых здоровых женщин и сама по себе огромная масса приятных созданий вызывали в умах ограниченной мужской части созидателей воздушной гавани блудливые порывы. Командиры-мужчины, будто бы с целью подогревания трудового накала, беззастенчиво щупали красоток. Те визжали, хохотали, хоть было им не до смеха. Наоборот, им хотелось выругаться отборным матом, хлестнуть открытой ладонью по холеной ряжке, плюнуть в рожу. Боялись они. Сами не знали, чего опасаются. Но сдерживались, чтобы не навлечь неприятностей, которые могут последовать не известно в какой форме.

Заискивающей угодливости не было границ. При начальнике женщины говорили о том, что хочет ОН услышать, и по-холуйски лебезили перед ним. На ум приходила досадливая, раздражающая мысль, что беззащитные женщины на необозримой строительной площадке чувствовали себя, как негритянки на тростниковой плантации американского рабовладельческого юга.

На своеобразную “сафару” Клара Зиновьева угодила, когда в многотысячном женском коллективе уже укоренились дикие порядки, о которых, естественно, девушка не имела никакого представления.

Сроду не имевшая понятия о тяжелом физическом труде она растерялась. Лопата ее рук не слушалась, грабли от ее движений бесполезно прыгали по комьям земли, тачка, груженная песком и щебнем, почему-то кувыркалась набок.

- Это что за глиста объявилась? – зыкнул Лебедев, командир женского трудового батальона, старательно скрывая восхищение “новенькой”.

- Вместо Пеньковой пришла, - хором, весело смеясь, пояснили женщины.

Пренебрежительная солидарность огромной разночинной массы женщин испугала. Клара, краснея от стыда, тщетно пыталась осилить лопатой дерновую кочку. Физические силы, и без того малые, при насмешках окончательно покинули ее.

- Это тебе не пирожное, - потешались трудовые подруги.

Далее последовали реплики, которые невозможно передать печатным словом. Грубость новоявленных сотрудниц в присутствии мужчины ошеломила. Клара готова была провалиться сквозь землю. Она хотела ответить, что не умеет владеть лопатой, что слабая она, не землекоп, а всего-навсего жалкая учительница. Не решилась она открыть рот, понимая, что вызовет новый шквал насмешек.

Клара, не говоря ни слова, подхватила свою фуфайку и метнулась к зарослям, в которых надеялась найти успокоение. Стыд охватил ее. Она чувствовала себя дезертиршей. На глаза женщин появляться она стыдилась. Вся надежда на командира.

Неожиданно и к туманной радости он к ней подсел. Круглолицый, коренастый, приятный с виду молодой человек.

- Ну, чего! Сачкуем, да? – язвительно упрекнул он Клару.

Она хотела перед ним излить свою душу, а после грубых слов это желание испарилось. Обида с новой силой навалилась на нее и выдавила обильные слезы.

- Мне обидно и стыдно…

Командир наигранно учтиво положил правую руку на плечо девушки, утирающей душистым платком лицо. Аромат духов волнующе подействовал на него. Уверенность голоса вдруг пропала. Он стал заикаться:

- Ты такая красивая, интеллигентная…

Клара почувствовала руку мужчины: пальцы сильнее сжали плечо. “Жалеет он меня”. От доброй мелькнувшей мысли она в благодарность склонилась к мужчине: “Благородный человек!”

- Ты мне очень нравишься…

С этими словами, произнесенными вкрадчиво, мягко, с затаенным дыханием, “благородный человек”, будто невзначай, провел ладонью по бедру Клары так, что задралась юбка, оголив шелк чулок до самых подтяжек на фоне белизны девичьей наготы. Не ожидала она бесцеремонного нахальства:

- Что вы себе позволяете!..

На дипломатию Клары не хватило. Она по-кошачьи вырвалась из цепких рук, пугливо вскочила на ноги и отпрыгнула подальше от сердитого начальника.

- Вы – хам! Неслыханное животное! Нахал! Вы, вы – отпетая шпана!..

Зиновьеву вызвали в РОНО.

- Допрыгалась! – вместо приветствия произнесла заведующая. – Саботажем от тебя пахнет, кандидат наук. Ведешь себя, как последняя потаскуха.

- О каком вы саботаже говорите, Лариса Платоновна. Признаюсь вам, я с лопатой не могу управиться. И что значит это… ну, “потаскуха”?

- Нет, вы посмотрите на нее: “что значит”. С лопатой не управляешься, а подол задирать горазда. Саботажница. Все! В суде будешь оправдываться.

Выручила бедняжку геодезист Чистякова. Лена считала Клару соперницей: до войны они не могли поделить хирурга Соловьева. Геннадий пропал на войне. Не пишет. Неизвестность о судьбе парня сплотила девушек.

Клара поступила в распоряжение начальника геодезической бригады. С трехметровой линейкой она ходила по полю, вызывая злые ухмылки холеного инструктора райкома товарища Лебедева: “Глиста, уродина…”

Действительно, линейка и Клара казались близнецами-сестрами, величаво парой шагающими по огромному муравейнику. Трудовой котел кипел. Женщины, не разгибаясь, холили защитникам города площадку для прыжка в небо, которое вскоре охватила военная гроза.

Своей добротой и нежностью милые создания устилали под открытым небом необъятный стол, который поныне служит авиации надежной гаванью.

Евгений Малышев
Нижний Новгород 1999.