Порог сборочного цеха кабин Клавдия, прозванная по своей худобе Фанеркой, перешагнула с подчеркнутой гордостью, прямая, с высоко поднятой головой, невесомая, энергичная. Она без зеркала прекрасно знала о наличии на лице печати любви. Опухшими губами, помятым лицом и кругами под добрыми большими глазами сегодня она открыто гордилась.

- Ну, видать, Ларичева гульнула.

- Видать по всему, дорвалась.

- Да, покутила на славу.

- Поди горячий попался.

- Прям со сковородкой к ней под одеяло.

Начавшееся с серьезных нот обсуждение странной наружности Клавы постепенно переходило в открытое насмехательство.

- Помутузил девку хахаль. Ничего не скажешь.

- Как пить – зенитчик.

- А можа – разведчик?

Хохот нарастал. Женщины не видели никаких препятствий подшучиванию и заводились, как говорится, с пол-оборота.

- Да чаво разведчик! Всю ночь, бедняги, ползают на брюхе, а зенитчик по тревоге ствол вверх да трах, бах!

- И все мимо!

Хохот потрясал утреннюю тишину цеха.

- Да, чай, своими бронебойными глазищами и танкиста прошибет.

Чаво танкист! Фанерка махнет белой ручкой, и летчик прям на шоссейку самолет посадит без обстрела.

- Да ну, вас! Зенитчика, баю, подцепила.

- Ну, где нынче зенитчики-то! Девки одни с зениток палят без зенитчиков.

- Чай, у них командир-то – мужик!

- Тому мужику не до нашей Фанерки…

Смеялись женщины от души. Не часто бывает им весело: в желудке пусто, дома, как в гробу, на работе – сутками. Не до смеха. А тут Ларичева подкинула случай повеселиться. Не каждая бабенка вот так открыто, как Клавдия, афиширует свою буйную любовь, не прячет следы бурной ночи и выпячивает напоказ улики ночных похождений.

Не до песен женщинам. Обсуждение Клавиных делишек интереснее:

- Ну, бабы, умираю от любопытства, с кем эт она…

- Да мало ли с кем. Чай, таперь – он их сколько в хромовых прахарях и портупеях слоняются по проспекту: “Мамзель, разрешите…”

- По всему видать, нашим вдовьим слезам конец приходит.

- А для Фанерки уже пришел!

- С ее фарами в военных потемках не заблудишься.

- Да уж! Как моргнет, лейтенанты пачками падают налево и направо.

- Эх, оттрублю смену, тожа на проспект пойду.

- Куда тебе с постным рылом. Сиди уж у своей сарайки с курями.

- А что? Авось какой-нибудь сержант клюнет.

- Тебя уже клюнул… петух жаренный в самое мягкое место.

Все понимающие женщины умышленно громко отпускали реплики, чтобы донеслись до Клавдии. Она спокойно выслушивала их и, наконец, спросила:

- Чего это, бабыньки, зубоскалим? Ай, что заметили?

- Портрет твой помят так, что никакой пудрой не замаскируешься. Вот гадам, кто эт тебя, курочка, так потоптал?

- Влюбилась я, бабы. По уши втюрилась. Все. Иду замуж.

Бабы так и полегли от изумления:

- Неужто правда! За кого?

- За Борю. За Бориса Михайловича.

- Он что, старый? Моталыч-то.

- Не Моталыч, а Михайлович.

- Вот мы и говорим, замотал тебя этот Михалыч.

В дружном смехе раздавались заезженные реплики: “до свадьбы заездит”, “в доску загонит”, “обещанного три года ждут”, “у него таких красавиц до Москвы боком не переставишь”.

- Вам бы только ля-ля да зубы скалить. А я таким, как Боря мой, ордена за любовь выдавала.

Хохот разразился с новой силой.

- А что, - доказывала Клавдия, - какая глупость, награждают за то, что убивают. Кто больше убьет, тому почетнее орден. Надо награждать за ЛЮБОВЬ!

- Ну, насмешила Клавка. На ордене “за любовь” значит, будет гумозница с голыми титьками вместо Александра Невского.

- А орден-то дадут тому, кто больше девок победил!

Женщины гоготали, утирали слезы, поджимали животы и вскидывали взор к фонарям. Серьезной оставалась лишь Клавдия.

- Нет, - не согласилась она. – На ордене пусть будет личико Целиковской. Пусть мужики радуются женской красоте. И орден номер один – моему Борьке.

- Ну, Клавдия, с тобой все ясно. Борькина Любовь ты у нас. Скажите, бабы!

- Борькина Любовь! – ответил многоголосый хор.

Женщины, продолжая подшучивать, разбрелись по конвейеру. Лента дрогнула и поползла в рабочем ритме.

В обеденный перерыв Клавдию вызвал “вечный” секретарь партбюро Егор Фомич.

- Предупреждаю тебя, Ларичева. В таком помятом виде, как после несознательной старорежимной оргии, в цех – ни ногой. И что это ты за орден имени Целиковской выдумала? Гляди у меня. Не сурьезно все это. Так мы немца не одолеем.

Евгений Малышев
Нижний Новгород 1999.