Природа щедро наделила Григория Михайловича самыми благородными человеческими качествами. Он был исключительно честным, чутким, внимательным, уважительным, сговорчивым, щедрым, никогда и нигде не терял своего достоинства, не заносился и бережливо относился к собственной репутации. Для него не было разделения людей на категории. Не в его правилах, как это часто бывает, уважать одних и презирать других. Не зависимо от положения и чина он ровно относился ко всем и вызывал тем самым заслуженное уважение к собственной персоне. Другие, посмотришь, лебезят, льстят, подхалимничают и ничего к себе кроме отвращения не вызывают. Ему же удавалось (да, пожалуй, вернее, всегда везло) без единой хвалебной ли, молящей, или самоуничижительной фразы вызвать к себе расположение собеседника, его доверие и дружеские чувства. Товарищи по службе иногда шутили после ста граммов фронтовых:

- Вот если бы у тебя, Гриня, звание было, как твоя фамилия, а фамилия-то по твоему званию пускай – Старшинов, то тебя бы к Рузвельту запустили, и ты в два счета договорился бы об открытии Второго Фронта.

Григорий в душе сердился, но, тем не менее, прищуривал в обаятельной улыбке серые глазки и напоминал товарищам:

- Ребята, наше дело в окопах воевать, а чины пускай договариваются.

- Наше дело телячье! – поднимался хохот. – А еще Маршалов.

Когда освободили Житомир, командира полка, в котором служил Григорий, назначили комендантом. С этого дня, можно сказать, для него, а также для Григория война окончилась. Комендант взял к себе в адъютанты старшину Маршалова и присвоил ему звание младшего офицера.

Григорию дали отпуск, и он отправился на родину навестить мать, сестер, друзей, товарищей. Нравились ему большие города, особенно Москва. Были и там у него родственники. И в Горьком старшая сестра рада была его приезду. Здесь у Нали он задержался долее всего. Кроме родной сестры, тут же проживали многочисленные дальние родственники и просто деревенские земляки, с которыми Григорий охотно встречался в каждый приезд сюда.

Бродя одиноко для собственного удовольствия по Автозаводскому району, Григорий оказался возле Серого квартала. Архитектурное сооружение эпохи индустриализации его восхитило. Не впервые он видит жилое многоэтажное, монументальное строение. Но это соседствовало со щитковыми домами да пустырем и поэтому выглядело более впечатляюще, чем подобные архитектурные шедевры в Москве или в Киеве, лежащем в руинах и разрухе. Обошел квартал кругом. Вот – ресторан, за углом вдоль дома – болото, за следующим углом – огромный, черный, наполненный черной водой котлован. Главный фасад квартала удачно, в стиле времени, украшен скульптурами сборщиц винограда и широкими витринами шикарного магазина, аптеки, ателье мод и фотосалона, располагавшегося в ряду последним по пути следования Григория.

На мгновение он забыл, где находится, кто он, что он тут делает, и почему на него с портрета за панорамным стеклом вдруг смотрит та самая молодая женщина, которая запечатлена на незабываемой фотографии, показанной ему товарищем в памятном сорок первом, когда они прятались в амбаре. Товарищ достал из нагрудного кармана серый портмоне, извлек из него точно такой же портрет только меньшего размера, показал и спросил: “А внучку Алексея Дмитриевича не знаешь?” “Как же звали его?” Он спас его, беглого бойца, от голодной смерти, там, в Прикарпатье, от потери крови при ранении во время перехода через линию фронта, а вот не помнит имя. “Товарищ военврач”, - так он называл, обращаясь к нему. И фамилию не помнит. “А называл ли он свою фамилию?” Скрывался он под чужим именем.

Григорий еще раз взглянул на щемящий сердце портрет молодой красавицы. Там, в амбаре, он долго любовался ею на фотографии и теперь видит ее, будто живую: “Да, это она, Лена!” И сейчас трудно оторвать взгляд. Здесь она выглядит ярче, краше. Сердце готово выпрыгнуть из грудной клетки. Стремительно вошел он в вестибюль фотоателье…

Открыла дверь Лена:

- Тетя Настя, товарищ младший лейтенант, здравствуйте!

- Вот брат мой – Гриша…

- Лена, - протянула она Григорию руку и позвала в комнату. – Проходите.

Григорий не мог собраться с мыслями. Он вспомнил имя своего товарища и боялся забыть снова.

- Вашего мужа звать Геннадий?

- Да, - вопросительно округлила глаза Лена.

- Мы вместе переходили линию фронта, - скорбно произнес Григорий.

- Когда? – выкрикнула Лена и услышала ответ.

- Все. Ничего больше не говорите, - трясясь всем телом, остановила она Григория. – Я знаю, он погиб.

Слегка пришедшая в себя Лена вспомнила о маме Геннадия. Она тоже убивается неизвестностью о сыне, но, что лучше, она сама расскажет, или пусть товарищ за все “отдувается”?

- Мама, он, Гриша, служил с Геной.

- Как служил, почему “служил”? – прищепила нос Надежда Афанасьевна.

- Ох, мама, горе-то какое! – оторвавшись от подушки, подала Лена свои руки Надежде Александровне. – Как жить теперь?

Евгений Малышев
Нижний Новгород 1999.