Автомашины буксуют, люди тонут по пояс в жиже, а тут еще налеты немецкой авиации. Самолеты чуть ли не хвостами цепляют упряжки, поливают горячим свинцом, сбрасывают бомбы.
Лошади кидаются по сторонам, ломают оглобли, люди падают лицом и всем туловищем в грязь, заползают под телеги и автомашины. Фашисты же остаются безнаказанными. Дать сдачи им, ну, абсолютно нечем. Лишь злые плевки летят в их сторону.
Добравшись до передовой, люди почувствовали облегчение. Здесь армия – надежный щит, она-то в обиду не даст, да и поможет развернуть полевой госпиталь.
Отыскать место расположения прифронтового медицинского учреждения дело не простое. Что можно найти уцелевшим там, где возмездием проносится смерч дуэта Катюша-Андрюша! Среди дымящихся руин с трудом нашли (и за то спасибо Господу) полуразрушенный скотный двор.
В считанные часы внутренность конюшни, будто по мановению волшебной палочки, превратились в сияющую чистотой, стерильную операционную. Вот вам горячая вода, инструменты, перевязочные материалы. Извольте опергруппа приступить к работе!
Верочка Коровина входила в опергруппу капитана медицинской службы Исаака Кройка. Молодой худощавый брюнет нравился Верочке, как врач и не более того своей вежливостью и чутким отношением к четырем медсестрам и, естественно, к ней, пятой в группе и первой по должности. Исаак в отличие от Веры с ума сходил по ней, как женщине, трепетал при ней всей душой. Она вдохновляла его одним только присутствием. С нескрываемой симпатией, любуясь Верочкиной грациозностью, он у операционного стола, бывало, попадал в неловкое положение, когда медсестры вынуждены были подсказывать хирургу его действия. Вера же только догадывалась о чувствах своего командира, который ни намеком, ни открытым текстом не смел позволить себе выразить их.
Лазарет развернули ко времени. Буквально на следующий день поднялся ураган очередного наступления советских войск на Мозырь. Раненые бойцы доставлялись непрерывным потоком санитарных машин и повозок. Не успевали их размещать. Четыре часа без единой минуты перерыва Кройк и его неизменные помощницы врачевали бойцов одного за другим на операционном столе.
Как назло, остановился движок электрогенератора. Зажгли свечи – темно.
- Вера Ивановна! Придумайте что-нибудь! – в отчаянии сетовал капитан.
Смочили лигроином тряпки, набили в стреляные гильзы сорокопяток. Зажгли. Факелы осветили операционный стол, но гари!.. Вдоволь надышались дыма и до неузнаваемости закоптились.
Движок затарахтел, когда на смену явилась другая опергруппа. Их в госпитале – две. Они, сменяя друг друга, оперируют круглые сутки тысячи раненых.
Бойкая Глебова Рая, откашливаясь сажей и протирая от копоти лицо, кричит мотористу:
- Мы с тебя подштанники на факелы стащим. Понял, ломастер?
- Бог с вами, пожалейте! – взмолился моторист, прозванный медсестрами Мигалычем. – Енту трофейную механику без поллитры не разберешь: хитра больно, шельма.
- Тогда, Мигалыч, будешь голыми светить…
Бодрость девушек еще не покинула. Они отмылись от сажи, отдышались, пришли в себя после кровавого крещения. Усталость явится ночью, когда около операционного стола начнут подкашиваться ноги.
Кружится голова, руки отказываются выполнять то, что велит разум. Тело тяжелое, неповоротливое. Все. Конец первым тяжелейшим суткам. Пришла смена. С трудом доползли до своих лежанок. Сон не берет. Переутомленный мозг продолжает выполнять установку на борьбу с усталостью. Кирзачи снять невозможно – затекли ноги. Последние усилия затрачиваются, чтобы их поднять на какой-нибудь мешок. Слабость во всем теле. Грохот доносится до слуха, но на него уже никто не обращает внимания – сил ни моральных, ни физических нет.
- Подъем, Верочка!
Очередная вахта на страже жизни наступает. А сколько их впереди? Три часа минули, как одна минута. Вот бы и сапоги снять, но у операционного стола ждут ведущую хирургическую медсестру. Без нее операции не начнутся.
И снова: поиск пуль в окровавленной ране, выдирание с мясом острых осколков, гипсы на ноги, на руки, на позвоночник, на шею, собирание по косточкам черепных коробок, кистей рук, ампутация, прямое переливание крови. Стоны, мольбы, плач: “Сестричка, спаси, сестричка, не дай умереть, сестричка, я хочу домой к маме…” Но не всесильна медицина. Люди умирали и у них на руках.
Были потери и у личного состава медиков. На войне, как на войне. Люди погибали от вражеских пуль, от болезней и даже от нервного перенапряжения. Все хорошо знали, что здесь на фронте может погибнуть каждый, и каждый был готов ко всему. Но любая очередная утрата приносила живым горечь и душевную боль. У могилы павших поднимали они взгляд к нему и украдкой друг от друга молили: “Господи, сохрани и помилуй”, - утешая себя слабой надеждой уцелеть в смертельном круговороте.
О героизме людей, участвовавших в войне, много ходит легенд. Наверное, был героизм и массовый, но чаще, пожалуй, оды героям придумывала наша пропаганда. Она так воздействовала на уцелевших в войне ветеранов, что они смущаются признаваться в своих слабостях. А они (был грех) трусили, да стесняются поведать о своей боязливости. Война без разбора на всех давила страхом.
Вера без нужды боялась выходить за пределы расположения госпиталя в короткие затишья на фронте. В развалинах городов прятались недобитые эсэсовцы. Немецкие снайперы дежурили на этажах разрушенных зданий. Зачем рисковать? Лишь однажды в Польше Вера решилась переступить порог госпиталя, когда кто-то принес в часть весть о том, что на станции видели железнодорожный вагон с белой надписью: “Собственность Горьковского автомобильного завода им. Молотова”. Вера и ее землячки ринулись на станцию. Они отыскали ту самую “собственность”, с рыданиями и восторгом “родной ты наш” целовали буксы, гладили ладонями запыленные борта, лазили по нему, как дети.
Дружно они и быстро очистили от хлама и мусора платформу, с гиканьем надрали полевых цветов и ими украсили вагон. Долго они стояли на шпалах, махая руками вслед удаляющемуся вагону, и на душе у них просветлело, как от встречи с родным краем. Может быть, этот вагон донесет до Автозавода весточку от них, что они живы, помнят и любят свой город.
Суровая правда войны оставила печать на характере Веры. Из слабого стебелька застенчивой ученицы школы медсестер за годы войны расцвела подстать своему росту и фигуре энергичная, волевая, сильная девушка. Вопреки грустным военным закономерностям она окрепла духовно и нравственно. Ее мораль, входившая иногда в противоречие с господствующими убеждениями, была четко обозначена границами светлых надежд и неоспоримой уверенности: “Если не я, так кто же другой?”
Не ради лидерства или там удальства Вера бралась за все, что ей по силам, а порой не по плечу. Ей казалось, никто не сможет выполнить работу лучше, чем она. Подвигаемая такими убеждениями, однажды неудачно назвалась она добровольцем восстановить телефонную связь под массированным минометным обстрелом.
Задержались наши войска с наступлением на Мозырь. Наступило относительное затишье.
Фашисты нет-нет, да и обеспокоят оборонительные позиции наших войск артобстрелами и плевками из минометов. В один из таких обстрелов была нарушена оперативная телефонная связь с командным пунктом. Медики оказались в информационной глухоте. На срочное восстановление связи нужен был смельчак. Им и оказалась Вера Коровина.
Сборы были короткими. Масхалат, катушка с проводом, автомат на перевес.
О Вериных сборах донеслось до хирурга опергруппы. Узнав о “жажде” подвига своей подчиненной, Кройк понесся к главврачу.
Он понятным образом ревновал: вот уйдет Вера на КП, встретит там бравого, боевого офицера в портупее и орденах, в хромовых сапогах и с кобурой на боку, будет приглашение на чай, будут развлекать танцами под трофейную музыку. “Нет. Этого он не допустит”. Эти мысли читались легко на его лице.
Главная не была расположена к конфликтам. Как только она услышала от капитана возмущение: “Если Вера уйдет с катушкой на КП, то он уйдет в штрафбат”, распорядилась “пресечь героизм” Веры. Вера сама понимала необдуманность своего поступка.
От медсестры на войне требовалось не выпячивание необузданного, вдруг пробудившегося героизма, а нечто такое, что важнее и труднее минутных порывов.
Вера всегда озабоченно размышляла, как пронести через огонь, воду и медные трубы себя в физической и душевной целости. Она наивно тратила свою энергию, которую следовало бы направить на самосохранение, на оберегание русой косы, которую с маху не отстриг Эдик – парикмахер в санпропускнике соцгородской бани с великодушного позволения Главной, показавшейся поначалу злой каргой, в памятный день сорок первого года.
Даже представить трудно, как женщина стирает густые, метровые пряди волос в каске убитого фашиста. Эту процедуру регулярно проделывала опрятная Верочка в спартанских полевых условиях тайно даже от подруг.
Кройк, тоже тайно, брился и выглядел на операциях огурчиком. А чем хуже Вера?
Евгений Малышев
Нижний Новгород 1999.
