Сумерки опустились на радиусный квартал, когда Лена приблизилась к подъезду, где ее должен поджидать Геннадий. Вдоль дома шла молодая парочка: высокая стройная женщина в темной одежде и рядом с ней – мужчина. “Это же Гена!” Она ускорила шаг. Парочка двигалась, не замечая Лены, подающей жестами сигналы, проследовала мимо подъезда. Лена увидела только удаляющиеся спины. Она делала попытки окликнуть ее. С голосом что-то приключилось, не удалось произнести ни единого звука. Парочка скрылась в тени арки, а Лена подумала, что ошиблась, и пошла к подъезду, чтобы подняться в квартиру Геннадия. На перерез к ней приближалась пожилая дама.
- Вы из этого подъезда? – спросила Лена.
- Да. А вам кого?
- Соловьева.
- Так вон он туда пошел, - махнула рукой в сторону арки женщина.
Внутри у Лены, будто что-то оборвалось и больно обожгло. Негодование охватило ее: “Точно с Зиновьевой. Ну, Гена!..”
Забыв поблагодарить любезную гражданочку, она рассерженная, не чуя под собой ног, сорвалась с места и вихрем понеслась, сама не зная куда. Она металась в нерешительности: идти к Ольге Петровне или вернуться домой. Влетела на третий этаж, хотела нажать кнопку звонка, раздумала и бросилась вниз. Постояла у стены и двинулась обратно к подъезду Геннадия. На полпути остановилась, как перед пропастью. От обиды, что не в силах ее преодолеть, без стыда разрыдалась и заплетающимися ногами пошла к себе.
Слезы застилали глаза, ноги спотыкались о кочки. Она на ходу часто вытирала щеки платком. А мысли, одна чернее другой, вороньей стаей слетелись в затуманенную голову.
Слезы просохли.
- Все, Геночка. Забудь меня, - лепетала она вслух, разъяренная, как тигрица. – Свадьбы не будет!
Она поймала себя на озорной мысли: “свадьбы не будет”. Где-то слышала это изречение под дружный хохот. Где – не припомнит. “Ну, что я реву. Самолюбие заело?”
- А, ну, ее к лешему, всю эту любовь!
Домой вернулась Лена в достаточно спокойном состоянии. Угнетенная своим внезапным срывом, она приняла, как ей казалось справедливую клятву: “Если сегодня вечером Гена явится, брошусь ему на шею, а если нет, – гляди у меня”.
Геннадий не пришел. Он на другой день позвонил Лене после ночного дежурства.
- Что случилось?
- Будто не знаешь? – сердито ответила она.
- Я ничего не понимаю, - доносилось из трубки.
- У Зиновьевой спроси! До свиданья.
Началось то, что заключалось в клятвенных словах “гляди у меня”. Лена превратилась в заложницу необоснованных претензий к парню. Она прекрасно понимала, Геннадий перед ней ни в чем не виноват.
Как-то однажды Ольга Петровна услышала жалобу:
- Лена меня не хочет видеть, и выставила за дверь.
- Так тебе и надо, - ответила она жалобщику. – Знай наших. Лена тебе не какая-то там школьная финтиклюшка.
Продолжая строчить вечным пером в истории болезни, Ольга Петровна одним глазом наблюдала за лицом “заболевшего” врача. Взгляд его потух и выражал крайнюю растерянность.
- Переживаешь? Ничего, другую найдешь. Краше.
- Ольга Петровна!.. – взорвался Геннадий.
- Ну, ты пойми, ей очень досадно, но ты не горюй. Помнишь, великий Дюма сказал: “досада – маска любви”. Любит она тебя, сынок, любит. Только ты уже не озлобляйся на ее капризы. Она имеет на них законное право, она – хорошенькая.
Геннадий и сам понимал, что требуется немало души вложить в завоевание расположения любимой.
На имя Лены в коммунальную щитковскую квартиру №3 стали регулярно поступать письма с красной маркой местного значения на конверте.
“Неповторимая, чудесная моя звездочка, ты взошла на мой жизненный небосклон и пробудила во мне светлые, небывалые чувства. Они целое тысячелетие копились для тебя одной и теперь принадлежат только тебе…”
- Вот это уже – что-то…
Дальнейшее содержание письма, явно почерпнутое из собственного богатого воображения автора и проникнутое насквозь искренней задушевностью, окутало Лену знакомым облаком мягкого обаяния. Оно заполнило самые отдаленные уголки души. Она чувствовала себя в приятной невесомости, с упоением, неотрывно, медленно читала и перечитывала вновь и вновь аккуратные строчки, наполненные дыханием родного человека. Зеленый абажур новенькой настольной лампы рассеивал свет вокруг письменного стола, приобретенного Леной в качестве свадебного подарка жениху, и отражался в единственном окне, за которым сгущался сумрак. Сегодня она не одинока. Комната в зеленом сиянии не холодна и не пустынна. Пусть, как в те скучные вечера, так же в стекло стучится дождь и ветер. Пусть. Рядом с ней сегодня, вот на столе, в полудюжине клочков испещренной чернилами бумаги, его, Геннадия, душа, его тепло, его голос.
“Ненаглядная, милая Лена,
Как уныло тянется время.
Вот еще миновал хмурый день, словно год,
Жду, когда между нами тронется лед.
И вернется май с ливнем света за окнами.
Я, как прежде любуюсь вашим локоном.
К счастью, стало мое нежнее сердце.
Я люблю вас, Лена, поверьте”. |
Лена светилась и улыбалась и стряхивала росинки со щеки. И показалось ей, возникшая так вдруг черная туча размолвки в безоблачном небе взаимоотношений с Геннадием не чем иным, как нелепым затмением разума, пребывающего в непозволительном покое. Слишком уж все гладко складывалось: познакомились, прогулялись, увлеклись. А где же любовь, о которой люди твердят, которую воспевают в стихах и романах? Сказали друг другу: “Mon chere” – и вот тебе любовь? Может ли она существовать в душевном спокойствии, обретенном после коротких слов “я люблю”?
Очередное письмо пришло плоским, как осенний кленовый лист. В конверте единственный листочек:
“Рисует осень свои акварели.
Нарумянила щеки калина,
Нарядные платья березки надели,
В небе эЛ журавлиного клина.
На мокром песке погасшие розы.
Занавесило даль туманом сна.
Следы прибивают небесные слезы,
А эЛ старательно пишет волна.
Землю заснежит пуховым покровом,
Будут деревья в синем инее.
На белом асфальте волшебное слово
Рядом с твоим божественным именем.
С первым теплом из холодного плена
Освободится весенний гомон.
В музыке той заветное имя Лена
Будет звучать серебряным звоном”. |
Тревожно стало. Неспокойно спалось под барабанную дробь дождя. Она вскочила с постели. Раньше, чем обычно, вышла из дома, чтобы до начала смены успеть зайти к Геннадию.
– Мама, вот Лена. Знакомься, это Лена.
На полу возле еще неубранной кровати стоял чемодан и знакомая хозяйственная сумка. Мать заметила тревожный взгляд девушки на дорожную поклажу.
- Уезжает, доченька, учиться, - перекосилось лицо матери.
- Когда? Гена!
Он прятал глаза. Он отвернулся, чтобы осушить их.
В десять вечера на перроне Московского вокзала они расстались. Бессердечный поезд увез Геннадия в Ленинград с командировочным предписанием в грудном кармане. Лена осталась наедине с зеленой тоской. Долго своим небесным взором провожала она удаляющиеся огни хвостового вагона. “Навещай маму, навещай маму, навещай маму”, - звучал голос, как эхо, а Лена прислушивалась к нему и ощущала сырость на лице. Прикасаться к нему платком не хотелось, потому что на губах и щеках горели поцелуи любимого.
Евгений Малышев
Нижний Новгород 1999.
