Сокрушительный взрыв на складе боеприпасов прогремел минут через десять после объявления боевой тревоги. Ни одному из бойцов моторизованного пехотного полка не удалось получить боекомплект. От взрывной волны палатки, в которых жили бойцы, сложились подобно карточным домикам. Грузовые автомобили, как игрушечные, с грохотом перевернулись, мотоциклы беспорядочно разбросало по плацу. Там и тут вспыхнуло оранжевое пламя, и к небу поднялись клубы черного дыма. В треске огня слышались громкие приказы командиров, стоны и крики раненых. Геннадий метнулся на помощь к людям ближе к очагу пожара. В лицо ударила волна второго взрыва. Он бесчувственно упал на кустарники, растущие вдоль гаревой дорожки, и уже не ощутил боли от удара щитом с лозунгом: “Боец, крепи оборону Родины!” Щит накрыл его сверху.

Очнулся он, когда солнце, приближающееся к зениту, обожгло ему ноги. Он не понимал, что произошло, где находится, почему в кустах лежит ничком, как пьяница с перепою, прикрытый куском фанеры, с сильной головной болью и с ногами на сковородке. “Почему босой?” – потянул он ноги в тень под щит. “Может быть, это и есть ад?” – покоробила его слабое сознание жуткая догадка.

Было тихо. Догорали искореженные остовы трехтонок. Пахло гарью, бензином. Легкий ветерок таскал по асфальту черные хлопья сажи и пепла. По краю асфальта в беспорядке лежало десятка два тел бойцов в самых неестественных позах. На палаточном городке печать погрома.

По-стариковски Геннадий поднялся на ноги. Его шатало. “На мне же были хромовые сапоги!” – первое, что вспомнил он, начиная понемногу приходить в себя. Палатка с красным крестом напомнила о его должности и злополучной службе. Как и все другие, лежала она на земле. Рельеф упавшего брезента соответствовал содержимому под ним.

Покопавшись под брезентом, военврач отыскал полевые сумки с медикаментами, необходимыми для оказания первой помощи пострадавшим, и направился к лежащим бойцам. Помощь им уже не понадобилась.

Ужас охватил врача. Он с горестью предположил, что произошел не просто несчастный случай, а вражеский налет. “Все. Плакал мой отпуск”. С понедельника 23 июня он согласно приказу по гарнизону должен считаться в долгожданном отпуске. Получены проездные документы до Симферополя и обратно, денежное довольствие на месяц вперед, увольнительная на тридцать суток без учета дороги. “И вот тебе – на”. Все рухнуло от взрыва на арсенале. Силы, и без того малые, покинули его. Он сел на сажистый асфальт, опустил разламывающуюся голову на локти, возложенные на колени, и безнадежно задумался. Не к месту и не ко времени забрел в больную голову смешной афоризм: “Эх ты, голова два уха”. Не до шуток среди трупов товарищей, кощунство – любое веселье. О похоронах надо думать. Негоже оставлять трупы под ликом солнца.

Устраивать погребение убитых бойцов, как требует того христианский обычай, сил у него не было. С трудом поднялся и пошлепал по горячему асфальту. Непривычно ходить босому: “Где бы раздобыть обувь?” Не посмел снять с убитого товарища сапоги: мародерство. А на покойниках сапоги новенькие, начищенные гуталином до зеркального глянца.

Хоронил он боевых товарищей при полном обмундировании, как позволили силы, сохранившиеся в нем от жуткой контузии. Стащил он их на траву голова к голове. Собрал документы, какие оказались при них, и уложил в одну из медицинских сумок.

Вспомнил о своих документах, о полевой сумке, портупее с кобурой и оружием. Он был в сапогах, ремни, пистолет, планшет держал в руках. Он помнит, что не успел одеться по полной форме в палатке, и одевался на ходу. “Боже, ни документов, ни денег, ни оружия…” Поиски не помогли, вещи исчезли. “Форменный босяк ты, военврач”.

Скорбно, тоскливо на душе. Мысленно простился. Накрыл тела брезентом, оторванным от палатки, и засыпал сверху дерном. “Будь, земля, им пухом”. Опорожнил пузырек со спиртом за упокой душ невинно убиенных, закусил пайком из НЗ и побрел спиной к заходящему солнцу подальше от больших дорог, от хуторов и селений, прочь от того места, куда не сегодня-завтра нагрянут зондеркоманды врага.

Евгений Малышев
Нижний Новгород 1999.